Литературные настроения

Литературный пульс воронежа

От афанасьевских сказок до новой прозы Павла Пономарёва

Воронеж. Город, который по количеству рождённых писателей уступает только Москве и Санкт-Петербургу. Именно столица Черноземья подарила России пахнущую чугуном и кровью прозу Андрея Платонова, звонкие сказки Куприянихи и забавные истории Третьякова. Воронеж не умолкает ни на мгновение. И даже в самые тяжёлые времена здесь можно услышать шелест страниц. Но как за эти годы изменились голоса воронежских писателей?

1865 г.

Сказка — ложь, да в ней намёк

В Никитинскую библиотеку приходит посылка — новенький, только вышедший из типографии первый том "Поэтических воззрений славян на природу". Автор — Александр Афанасьев, выпустивший за два года до этого полный сборник русских народных сказок. Не испугавшись бюрократических проволочек, воронежский фольклорист буквально с боем добился печати в Москве "Поэтических воззрений". И немудрено — своим трудом Афанасьев бросил вызов другим исследователям, поставив под сомнение их методы работы. "Поэтические воззрения" произвели фуррор у читателей — и не на шутку разозлили фольклористов и литературных критиков. Добролюбов и Чернышевский в бешенстве: тезисы и аргументы молодого этнографа они считают полным вздором, домысливанием! Но опытные критики ошибались: Афанасьев делал первые шаги к тому, чтобы перевернуть представление о месте славянской мифологии в мировой культуре.

Мысль о создании фундаментального труда об основах славянского фольклора засела в голове исследователя ещё в 1855 году. Десять лет Афанасьев неустанно трудился, просиживая часы в архивах и перебирая послания от "Второвского кружка" — собрания воронежских интеллигентов-энтузиастов. Другой уважаемый исследователь, Владимир Иванович Даль, передал этнографу около тысячи записей, одобрив начинания молодого коллеги. И Афанасьев писал. Сопоставлял. Сравнивал. Иногда выбирался из пыльного кабинета, чтобы поехать в дальнюю деревню и услышать из первых уст быличку от столетней старухи. Так Афанасьев записал в Боброве целый цикл коротких историй про упырей и ведьм, который вошёл в его сборник "Народные русские сказки". Однако этого амбициозному этнографу было мало. Он не хочет только записывать. Ему необходимо понять саму суть этих отголосков древности.

В "Поэтических воззрениях" Афанасьев пробует инновационный подход: он рассматривает славянский пантеон не как обособленную и замкнутую систему, а как часть мировой культуры, одну из нитей индоевропейского полотна. Исследователь обратил внимание, что персонажи родственных народов (а иногда и не очень близких) имеют схожие черты. Русалка, например, вольно кочует из одного фольклора в другой, минимально меняя внешний облик. Афанасьев обнаружил сходство и в образах высшего пантеона — богах.

Афанасьев вывел закономерность: разные народы сталкивались с дождём и ветром, с засухой и вьюгой. Они наделили силы природы душой, дали им имена. А вот отличия в образах тех же богов грозы связаны с разницей культур. И это важно не забывать!

Увы, в дальнейшем, уже в начале ХХ века, его подход будет гиперболизирован исследователями, что приведёт к появлению так называемой "кабинетной" мифологии, когда исследователь, не вставая с кресла, приравнивает существ из славянского пантеона к греческим, не только игнорируя различия в их портретах, но и искусственно приписывая необходимые для сходства качества. В некоторых случаях горе-фольклористы даже создавали с нуля новых персонажей. Так появился бог любви Лель, практически идентичный римскому Купидону. Однако его существование не подтверждается историческими источниками.

1937 г.

Поэзия ссыльного гения

В истории русской литературы мало более странных и трагических союзов, чем союз поэта Осипа Мандельштама и города Воронежа. Столичный интеллигент, певец античности и Петербурга, и суровая патриархальная провинция — казалось, их встреча должна была стать пыткой. Так оно и было, но эта пытка обернулась чудом. Ссылка 1934–1937 годов стала мгновением высочайшего творческого взлёта. Именно здесь, под надзором, в нищете, Мандельштам создал свои «Воронежские тетради» — возможно, самую мощную книгу русской лирики XX века. Когда Мандельштам приехал в Воронеж, местная литературная среда уже имела бунтарскую историю. Здесь, при поддержке поэта Владимира Нарбута, выходил журнал «Сирена» — тот самый трамплин, с которого стартовали русские имажинисты, включая Есенина.

Для Мандельштама Воронеж стал не географической точкой, а мифологическим пространством. В его стихах исчезает столичный лоск, его место занимает грубая плоть земли. Центральное стихотворение цикла «Чернозем» начинается строками: «Чернозем, чернозем, повитуха и кормилица». Исследователи отмечают, что оно было написано под впечатлением от полей Воронежского сельхозинститута. В этой удушающей среде Мандельштам работал как никогда мощно. Ссыльный филолог Сергей Рудаков писал: «Дико работает Мандельштам. Я стою перед работающим механизмом поэзии». Его окружение здесь — срез лучших умов, уничтожаемых системой. Жена Надежда стала секретарём, переписчиком и спасительницей архива, а последней музой поэта — преподавательница Наталья Штемпель — «прихрамывающая богиня», для которой по его просьбе переписали «Наташину книгу» — рукописный архив трёх воронежских тетрадей.

Трагедия «Воронежских тетрадей» в том, что это книга, написанная в ожидании смерти. Поэт уже прошёл первый арест, знал, что дни сочтены. Но вместо ужаса это придало его голосу невиданную силу. Надежда Мандельштам назвала воронежские годы «передышкой» — передышкой перед финальным броском. В 1938 году — второй арест и гибель.

Но перед этим в Воронеже, глядя на бескрайние поля, поэт совершил главное: он превратил географию изгнания в поэзию несгибаемой воли. Мандельштам не просто выживал здесь — он учился у этой земли стойкости, чтобы бросить её в лицо палачам.

1943 г.

Фронтовой Воронеж

25 января 1943 года Воронеж вздохнул, но не полной грудью. Из дымящихся руин едва тянуло гарью, мороз сковывал лужи крови на брусчатке, а в подвалах всё ещё плакали дети. Официальная сводка победно гласила: «Город освобожден». Те, кто в этот момент разбирал завалы в районе Чернавского моста или добивал прятавшихся в подворотнях автоматчиков, знали: город выжил вопреки.

Алексей Прасолов: поэт,
который видел «обратную сторону» фронта
Самый пронзительный голос того времени — Алексей Прасолов. О нём обычно пишут с оглядкой: «один из ярчайших поэтов ХХ века». Однако, если говорить честно, Прасолов — фигура трагическая и неудобная. В 42-43 годах 12-летний Алеша оказался в оккупации на Россошанщине. Это не был тыловой ужас — это был ад голодного ребенка, который видит, как мир выворачивается наизнанку.
В отличие от старших товарищей, умело вплетавших партийные лозунги в рифмы, Прасолов начал писать так, будто вел дневник убитого человека. В его стихах нет места парадам и бравым маршам. Только «кровь, пепел и человеческие лица».
Его судьба жестока вдвойне. Парень, переживший оккупацию, работавший в районных газетах, прошел через лагеря в 60-х (судили за бытовые «преступления»), а в 1972 году, не выдержав творческого кризиса и запоев, повесился. Это трагедия свидетеля, который слишком много знал о том, как хрупка человеческая жизнь. Его стихи, написанные на фронте и сразу после, — это крик души ребенка, которого насильно заставили повзрослеть, что напоминает ужасно тяжёлые кадры из фильма Элема Климова «Иди и смотри».

В первые дни после освобождения в Воронеже было не до пафоса. Несмотря на суровую военную цензуру, в газетах вдруг прорвалось то, что раньше тщательно скрывали. Писатели, которые брались за перо в разбитых типографиях, нарушали главный закон военной пропаганды: «Смерть — это героический подвиг». Они писали про трупный запах, который не выветривался из подвалов, где прятались старики; про рождественские ёлки, оставленные немцами в домах на улице Кольцовской (рядом с этими игрушками лежали акты о зверствах); про девчонок, которых угнали в Германию прямо с уроков. В 1943 году выходят сборники с говорящими названиями — «Проклятие убийцам!» и «Зверства фашистов в Воронежской области». Это не художественная литература в привычном смысле. Это — набат, сухие строчки актов обследования братских могил в Песчаном логу. В них нет красивых метафор. Там цифры: «Обнаружено 47 трупов истерзанных граждан». Для нас сегодня это шокирующие строки, но для 1943 года это была реабилитация. Писатели-фронтовики возвращали погибшим несправедливо утраченное имя.
Один из рассказов очевидцев тех дней рисует картину, достойную фильма Звягинцева. Рядовой Юрий Гончаров (будущий писатель) в 1943 году под Харьковом упал под пулеметной очередью прямо в колею от танка. Немец его видел и стрелял, пытаясь добить. Но пули ложились мимо — потому что раненый оказался в «корыте» из грязи, на несколько сантиметров ниже уровня поля.

Я чувствовал пули спиной. Но задеть они меня не могли.

Юрий Гончаров

Писатель

Это и есть окопная действительность без прикрас: война — это не только героические броски на амбразуру, но и грязная жижа, смешанная с кровью, в которой прячешься от смерти; и липкий страх, и чудо, когда смерть проходит мимо. Именно такие детали восстанавливают подлинный облик того страшного января 1943-го. Воронеж освобождали не «винтики великой машины». Город отбивали живые люди, которые просто хотели жить в мире. Литература 1943 года стала главным памятником этой эпопеи. В ней нет бронзовых всадников. Там есть только израненная земля и живые голоса тех, кто сказал: «Ни шагу назад» — и сдержал слово.

1946 г.

Две Анны и тысяча сказок

Послевоенные годы. Город только-только начинает подниматься из пепла. Повсюду кипит стройка, а воздух наполнен запахами бетона и свежей древесной стружки. Казалось бы, в такое время, когда главная задача – восстановление из руин, людям не до искусства и творчества. Однако в 1946 году в Воронеже происходит маленькое чудо: выходит сборник сказок, записанных со слов двух дряхлых старушек, настоящих хранительниц народного слова – Куприянихи и Корольковой.

Анна Куприяновна Барышникова (1868-1954)
Бабушка Куприяниха - так звали в родной деревне Анну Куприяновну Барышникову, одну из наиболее талантливых и одаренных сказителей воронежского края, любовно и бережно донесшую до нас драгоценный кладезь устного народного творчества. Дед и отец Анны славились как рассказчики, и их талант передался ей. Она осталась даже неграмотной, так как девочки-крестьянки в начале XX века не учились в школе. Но свой интерес к сказкам она пронесла через всю свою тяжелую жизнь. В годы Великой Отечественной войны пережила фашистскую оккупацию. В 1925 году фольклористы начали собирать сказки «бабки Куприянихи». Было записано более 120 самых разнообразных сказок. Среди записей и известные нам повествования - «Как дьякона медом угощали», «Москва красная - столица прекрасная» и другие. Тогда же Барышникову начинают публиковать во многих сборниках рассказов и сказок, и вскоре принимают в Союз писателей и награждают орденом Трудового Красного знамени.
Анна Николаевна Королькова (1892-1984)
Хранительница огромного фольклорного богатства, Королькова - создательница самобытных произведений, в которых устно-поэтическое начало сочетается с живой индивидуальностью автора. Анна Николаевна делала авторскую обработку народных сказок, которые слышала в детстве от местного пасечника, и с 1937 года начала сочинять собственные сказки. Сказки впервые были опубликованы в 1940г. в Воронеже, в сборнике «Песни и сказки Воронежской области». Позднее её книги многократно издавались в Воронеже и Москве, а в подготовке произведений Корольковой к печати принимали участие писатели и фольклористы В. А. Тонков, А. И. Шубин, М. М. Сергеенко, Г. Г. Воловик. В 1957 году Королькову приняли в Союз писателей СССР. Её труд отмечен многочисленными государственными наградами: орденом «Трудового Красного Знамени», медалями «За трудовую доблесть в годы Великой Отечественной войны 1941–1945 гг.», «Материнская слава», «За доблестный труд». В репертуаре Корольковой были сказки всех жанровых разновидностей: богатырские, волшебные, бытовые, авантюрные, сказки о животных. Лучшие из них: «Илья Муромец», «Добрыня Никитич», «Ковёр-самолет», «Сивка-Бурка», «Финист-Ясный Сокол» и др. Есть редкие сказки: «Бова-Королевич», «Царь Соломон», «Баба хуже чёрта» и уникальная сказка «Князя Петра верная жена», восходящая к древнерусской «Повести о Петре и Февронии». На сегодняшний день произведения А.Н. Корольковой пользуются популярностью не только в нашей стране, но и за рубежом.

Официальное искусство конца 1940-х годов в СССР было тесно связано с идеологией и государственной политикой, особенно в послевоенный период. Для него характерныбыл характерен жёсткий контроль со стороны партийно-государственного аппарата. Однако в Воронеже вышел сборник «Песни и сказки Воронежской области», который, казалось бы, вступал в резкое противоречие с господствующей системой. В отличие от своих предшественников (братьев Гримм или Афанасьева) составители воронежского сборника не стали «причесывать» народные тексты, подвергая их литературной обработке. Напротив, они сохранили аутентичность языка, его нелитературность и местный диалект, вернув читателей к истокам русской самоидентичности.

Возникает закономерный вопрос: как же получилось, что цензурный комитет и партийное руководство не только пропустили, но и поддержали издание, где делается столь яркий акцент на народности и самобытности?

Ответ кроется в послевоенной ностальгии. Победа в войне досталась СССР невероятной ценой – более 26 миллионов человеческих жизней. Люди были измотаны, измучены. Им отчаянно хотелось вновь почувствовать связь с родной землей, за которую они сражались, вспомнить детские сказки, которые когда-то им рассказывали бабушки перед сном. Нелитературная речь и местные диалекты воспринимались как бесценное сокровище, ведь война унесла миллионы таких родных, неповторимых голосов. Каждая сказка, рассказанная Корольковой, звучала как тихий реквием по уходящей деревенской жизни. В эпоху, когда колхозы стремительно трансформировались в индустриальные артели, «неправильный», живой русский язык стал последним оплотом нестандартизированной, подлинной жизни. Именно поэтому воронежские сказки в то время стали для многих настоящей «психотерапией», глотком свежего воздуха в атмосфере идеологического давления.

1960 г.

Расцвет детской литературы

Мы привыкли ассоциировать советскую "оттепель" 1960-х с эпохальными событиями: сменой политического курса, кукурузными полями и триумфальным покорением космоса. Однако для миллионов мальчишек того времени это время имело совершенно иные, куда более приземлённые житейские значения. Это был запах раскалённого солнцем чернозёма, свежепойманной рыбы, ещё хранящей прохладу речной воды, и, конечно же, типографской краски книг, вышедших из-под станков Центрально-Чернозёмного издательства. Скромный провинциальный Воронеж превратился в настоящий центр притяжения для детской литературы, породив целое поколение историй о настоящем, "пацанском" детстве.
В 1964 году произошло событие, изменившее книжный ландшафт огромного региона. Пять областных издательств (Воронежа, Курска, Тамбова, Белгорода и Липецка) объединились в единый монолит — Центрально-Чернозёмное книжное издательство (ЦЧКИ).
Это решение было продиктовано стремлением руководства страны обеспечить регион не только продовольствием, но и духовным богатством. ЦЧКИ взяло на себя широкий спектр издательской деятельности: от учебных пособий по атеизму до сборников произведений местных поэтов. Однако именно детская литература, выпускаемая издательством, стала настоящим очагом творческой жизни. В отличие от строгой цензуры столичных изданий, здесь царила атмосфера свободы, наполненная ароматами степных трав и свежестью речной воды.
Ключевой фигурой этого культурного возрождения черноземных земель стал Юрий Третьяков.

Созданный им мир детства похож и на сказочные истории, и на знаменитые «вредные советы», а уж «философию детей» он знал в совершенстве. Родился в Борисоглебске. Тихом зелёном городке с одноэтажными домами, уютными палисадниками, с муравой на улицах вдоль дороги. Представьте себе масштаб личности: в двадцать два года он выпускает первую книжку в Воронеже – «Жук и геометрия», потом ещё две. «Самородком» заинтересовались московские издательства «Советская Россия» и «Детская литература»; рассказы Третьякова печатали в журналах «Подъём», «Костёр», «Пионер». Вчерашний мальчишка из провинции врывается в Союз писателей СССР в 1958 году и на протяжении долгих лет остаётся самым молодым членом Воронежской организации.

Казалось бы, путь к успеху открыт. Тогда Третьякову вроде и желать было нечего: стал писателем, получил новую квартиру в центре Воронежа, женился. Москва, «Детгиз», огромные тиражи... Однако писатель совершает поступок, который в литературной среде 60-х выглядел почти как вызов. Он уезжает из столицы Черноземья обратно в Борисоглебск, к больной матери. С этого момента начинается самый плодотворный и честный этап его жизни. Он отказывается от громких столичных издательств и отныне печатается только в Воронеже.

За свою жизнь (умер в 54 года) Юрий Третьяков выпустил двадцать книг повестей и рассказов. В Воронеже помнят многие из них: «Начало рыбачьего патруля», «В плену у краснокожих», «Командир особого отряда», «Приключения Мишки Мочалкина», «Разные случаи из жизни Андрейки», «Весёлые рассказы», «Рыцари Берёзовой улицы» и др. Его радикальный шаг, стал актом локального патриотизма, который подарил нам нетронутую прозу.

Имя Юрия Третьякова, одного из самых талантливых детских писателей советской эпохи, сегодня незаслуженно забыто. Его творчество, по масштабу сопоставимое с произведениями Драгунского и Алексина, так и не вошло в золотой фонд детской классики. Более того, писатель практически исчез из поля зрения читателей еще в советское время, а сегодня его знают немногие. Третьяков — автор, который говорит с читателем на равных. Его знаковые повести, такие как «Толстый мальчишка Глеб» и «Дикая жизнь в лесу», представляют собой честную дилогию о взрослении. В этих произведениях органично переплетаются суровая реальность дворовых реалий и первые шаги к ответственности. А названия вроде «В плену у краснокожих», «Рыцари Березовой улицы» или «Командир особого отряда» звучат почти как военные сводки, ведь для юного героя любая дворовая стычка — это настоящая битва за свою честь.

1995 г.

"Возвращённая" литература

В середине девяностых Воронеж совершил невозможное: город, который советская власть превратила в индустриальный плацдарм, вдруг снова заговорил на языке Платонова и Мандельштама. Это был не тихий библиофильский праздник. Это была публичная реабилитация — громкая, нервная, с ощущением упущенного времени. В 1995 году вышел первый номер возрождённого альманаха «Воронежская беседа». Название звучало архаично — специально. Организаторы не скрывали: они возвращают традицию, которую прервали в 1920-е. Но альманах быстро перестал быть архивным проектом. Он стал трибуной.

Что именно было возвращено?

Бунин. Первый русский нобелевский лауреат, воронежский уроженец, которого в СССР не переиздавали почти сорок лет. Его публикация в «Воронежской беседе» стала символическим актом: город наконец признал своего классика. Никаких оговорок про «сложную политическую позицию». Просто — великий писатель, наш земляк.

Платонов. Здесь история ещё драматичнее. При жизни автора «Котлована» и «Чевенгура» травили за мрачность и «антисоветский язык». После смерти — почти не печатали. Воронеж, родной город Платонова, десятилетиями делал вид, что не замечает своего главного прозаика. Возвращение платоновских текстов в местный культурный оборот было не реабилитацией, а покаянием. Особенно — когда опубликовали его фронтовые записи: о голоде, разрухе, о том, как военный Воронеж вставал из пепла.

Мандельштам. Самая громкая страница. Стихи, написанные в воронежской ссылке (1934–1937), при жизни поэта не издавались в СССР. В девяностые их наконец напечатали здесь, на улицах, где Мандельштам просил милостыню и читал «Чёрную землю» шёпотом, боясь соседей-стукачей. Для Воронежа это стало моментом истины: город, где травили поэта, теперь возвращает ему голос.

Но главное в этой истории — не перечень имён. Главное — настроение времени.

Девяностые в провинции — это не только челноки и киоски с видеокассетами. Это ещё и бешеная литературная оттепель, которую никто не планировал. Архивы рассекречивали пачками. Цензоров уволили. Государству было не до поэтов. И в этом вакууме возникла редкая вещь: настоящая, никем не управляемая свобода слова.

Но свобода оказалась горькой.

Читатели девяностых, открывая «Воронежскую беседу», испытывали не гордость, а боль. Боль от того, что Бунина приходится возвращать из эмиграции через шестьдесят лет, а Платонова и вовсе — из цензурного небытия. Боль от того, что Мандельштам, которого город предал, умирал здесь же, в воронежской земле, нищим и запрещённым. Это была гражданская вина, оформленная в журнальные полосы. И удивительным образом именно эта боль сплотила редакцию и читателей. Никакой пафосной реабилитации. Никаких фанфар. Просто — «мы должны это напечатать, потому что больше не хотим быть теми, кто молчит».

Альманах «Воронежская беседа» прожил недолго — несколько номеров, перебои с финансированием, классическая судьба девяностых. Но дело было не в долголетии. Дело в жесте: город, который десятилетиями хоронил своих писателей, сам, без приказа сверху, начал их откапывать. В этом и есть феномен «возвращённой литературы». Она не просто вышла из спецхранов. Она изменила самоощущение Воронежа. С города военных заводов он снова стал городом слова. И этот процесс — может быть, единственное бесспорное достижение лихих девяностых. Свобода, которую не купишь на рынке, но которая однажды приходит — через распечатанные папки, старые машинописные копии и рискнувших редакторов.

Воронеж вернул себе литературу. Осталось научиться её не терять снова.

2026 г.

Новый голос столицы Черноземья

Воронеж давно перестал быть только «родиной Платонова» или «местом ссылки Мандельштама». Сегодня здесь формируется уникальная литературная экосистема, где классические традиции переплетаются с ультрасовременными голосами. Один из таких голосов — Павел Пономарёв, поэт и публицист.

— Насколько тяжело продвинуться региональному автору?

— Не знаю, как сейчас, но лично мне приходилось — и приходится — пробиваться с трудом. Талантливых авторов много, и выбирать из них трудно. Поэтому выбор часто происходит исходя из знакомств, личных предпочтений, раскрученности. Во многом это дело везения. При этом трудолюбие никто не отменял: везунчики выстреливают, но сложнее удержать успех.

— Есть ли в Воронеже своя литературная школа?

— На филфаке ВГУ настаивают, что есть, и называют это «воронежским текстом». Главные черты — ощущение гибельной силы города, на чёрной земле которого, по выражению Платонова, горе растёт как вещество. Но я бы поостерёгся называть это школой. Школа предполагает преемственность авторов на продолжительном этапе. А за последние десятилетия такой преемственности не сложилось. Мне кажется, у неё есть все шансы сложиться сейчас — между нашим поколением и предыдущим.

Павел Пономарёв

— А есть ли смысл издаваться в региональных журналах?

— Если говорить о Воронеже, то приемлемых местных изданий я сегодня не вижу. «Ямская слобода» приказала долго жить, хотя мы верим в чудо её воскрешения. «Подъём» уже не тот.

— На тебя кто-то повлиял из воронежского контекста?

— Учитель — Лев Ефремович Кройчик. Старшие наставники — Андрей Золотухин, Дмитрий Дьяков, Александр Бунеев, Марк Берколайко. Литературная студия «Современник» Зои Константиновны Колесниковой — одна из главных моих удач: благодаря ей я встретил тех, с кем потом пошёл по литературе, — Васю Нацентова, Серёжу Рыбкина.

В эпоху, когда крупные издательские дома сокращают региональные программы, воронежские журналы остаются трибуной для молодых авторов. Говорить о современном литературном Воронеже и не упомянуть журнал «Подъём» невозможно. Это издание с почти вековой историей, отметившее 95-летний юбилей, остаётся флагманом культурной жизни региона. У руля — Иван Щёлоков, председатель воронежского отделения Союза писателей России. В 2026 году журнал продолжает выходить: номера с 1 по 5 уже увидели свет.

В сентябре 2025 года вышел сборник молодых писателей «Свой голос» — итог областного совещания молодых литераторов. Проект курировал Иван Щёлоков. На презентациях звучали голоса тех, кого уже называют «новым золотым фондом» воронежской поэзии: Яна Цыганкова, Дарья Князева, Ольга Булахтина, Александра Харчикова, Илья Новокщёнов.

«Ямская слобода» — творческая лаборатория, где границы расширены до максимума. В марте 2026 года презентовали 16-й номер. Курирует проект Дмитрий Дьяков, называющий альманах не просто журналом, а «историей одной семьи». География «Слободы» поражает: авторы из 20 стран мира. Название — красивая метафора: в старом Воронеже это был район, откуда брала начало большая дорога в Москву и Петербург.
16-й номер стал событием ещё и из-за визуального ряда: обложку украсил автопортрет Алексея Загородных, а внутри впервые без купюр представлена его серия «ню», которую долго считали запретной.
"Ямская слобода" в очередной раз доказала: настоящая литература не знает границ!

Елизавета Ефремова
Алиса Калашникова
Полина Ливенцева